Вот, видел ли кто-нибудь нижеследующий текст: http://www.informacional.su/postsov/culture/71-2013-04

[eugene-sukharev.livejournal.com]

"

Поэзия частностей: Михаил Щербаков.

".. Эта тенденция развития постмодернистских средств классической поэзией получила развитие в песенном творчестве Михаила Щербакова. Который оказался стоящим особняком и от поэтических и от бардовских кругов. Тем более далёк он от постмодернистов. Но интересно, что именно как постмодерниста его критикует Лев Анненский: «Мир Щербакова - отзвуки, отсветы, отсверки. Мозаика, калейдоскоп, цитатник, хрестоматия, камера кривых зеркал… …он берет мотив (легенду, мифологему, синтагму, образ, интонацию, иногда просто чужое словцо), чтобы дать почувствовать, что этого "нет". Что это "зря". Если Фетпришел и говорит, что "солнце встало", то Щербаков - что солнце село»^[54]. Здесь трудно согласиться с уважаемым критиком, в данном отрывке предстающим защитников классического искусства от искусства постмодернизма. Описанный приём у Щербакова носит совершенно иной характер, чем в постмодернизме. Это связано с догматом языка, о котором говорил Бродский. Переклички с Бродским у Щербакова нередки: если у Бродского «...покуда время/не поглупеет как пространство», то у Щербакова «чем время нравственнее пространства?».

Щербаков, используя цитаты, не играет со смыслами, а погружается в язык. Его цель – не набрать цитатник и показать, что этого «нет», а дать силу языку  (а легенды, мифологемы, синтагмы, образы, интонации и узнаваемые чьи-то словца – часть языка, и самая насыщенная часть языка). В упомянутой Анненским песне не только «солнце село», но и герой спешит «…с корабля на бал и с бала/ на корабль…»^[55], но это всё передаёт состояние лирического героя. Ощущения утра и ощущение вечера – совершенно разные, и здесь Щербаков «создаёт» вечер в двух словах, лишь «перевернув» всем известное утро. Так что Щербаков даёт жить этим частям языка, а не лишает их смысла.

Дмитрий Быков написал о Щербакове, что это «новый род словесного искусства – искусства, ничего не обещающего, ничему не учащего и ничего не открывающего». Пожалуй, и это не совсем верно, важно, что в этом искусстве «ничего не происходит». Как сказал сам Щербаков: «вовсе не обязательно упоминать мелочи и уж совсем не обязательно рассуждать о самом главном; говорить стоит только о частностях»^[56].И его поэзия складывается из этих частностей, которые просто существуют, а не совершают действия.

У Щербакова есть и сюжетные линии и повествовательность, но, как правило, она чем-либо заслоняется или заканчивается ничем: «Всё тебе померещилось, не было ничего,/ Если кто-то и выстрелил – видимо, не попал»^[57]. Так, один из самых ярко выраженных сюжетов в песне «Предположим»^[58]оканчивается рассуждением повествователя о греческом языке, баллада о ночном путешествии угонщика мотоциклов^[59] тем, что украденный мотоцикл «становится, где стоял», а описание борьбы хирургов за жизнь пациента^[60]тем, что спасённый пациент будет засыпать «под заоконный, тот ещё, снег с дождём». Эта антисюжетность (заключающаяся в ярко выраженном сюжете с отсутствующей, вернее, немыслимой развязкой) не постмодернистская, а экзистенциальная, он разрушает смысл повествования, в поиске смысла жизни.  В одной из последних песен он даже, шутя, сравнивает себя с Сартром: «Хорошо было Жан Поль Сартру…»

  Важная черта поэзии Щербакова (которая связана с упомянутой критикой Л. Анненского) – это то, что в его поэзии героями часто выступают части языка: цитаты (упоминание «…гремит «полёт Валькирий»… делает Валькирию героиней песни: «Валькирия, как полёт?»^[61]), образ («…пластинка –/как шарманка: ни слов, ни нот» превращается в «…хрипит за стеной шарманка/спотыкаясь на каждом «фа»^[62].), даже предлог или местоимение.

В этой связи особенно любопытна песня «Однажды думал-думал…»^[63]. Сюжет песни состоит из творческого поиска лирического героя: «Однажды думал-думал и придумал я куплет -/ о том, что, несмотря на окружающую тьму,/ стремимся тем не менее мы вырваться на свет,/ и даже зрим его и даже движемся к нему!» Герой мучается, понимая, что «что-то здесь пропущено и не уточнено». В конце концов автор, найдя «спасительный ответ» «перед словом «свет» с размаху вставил слово «тот»!».  Как любая шутка Щербакова этот анекдотический сюжет имеет экзистенциальный подтекст, нарочито выставленный напоказ и якобы обращённый в шутку. Но, помимо прочего, выходит, что одним из героев песни выступает местоимения «тот».

Своё кредо М. Щербаков формализует (как всегда иронично, только намекая) в «Интермедии 4»^[64], которая состоит из чередования вопросительных («Спроси меня зачем казнили гения..?», «Зачем судьба к тебе не расположена..?», «Зачем я червь..?», «…зачем еда несладкая..?») и отвечающих куплетов. В целом вопросы можно свести в один «Почему мир так устроен?» и ответы в один: «Мир такой, какой он есть». Казалось бы, банальная мысль, но ирония, культурные и исторические наслоения делают её интересной и личной. Для этого ответа М.Щербаков находит свои «обоснования» взятые из истории и бытовой жизни, например сквозной образ электричества: «Во-первых, не хватило электричества», «Опять же никуда без электричества», «Сначала не хватало электричества, потом избыток оного вредил». Этот образ становится героем, который изменяется, усложняется и раскрывается и становится абсурдным ответом на все вопросы по поводу устройства мира. Так что в ответ Анненскому можно сказать, что Щербаков берёт мотив, образ, цитату, интонацию, чужое словцо и показывает, что это не что-то второстепенно-служебное, а что-то существующее и живущее самостоятельной жизнью.

Ещё одной важной отличительной чертой Щербакова, замеченной и Анненским, является «неучастие». Почти всегда лирический герой очевидно различим и отличен от самого автора, и эмоции героя не столько переживаются, сколько фиксируются и наблюдаются. Наиболее ярко это видно в  песне «Аэродром»^[65], написанной от лица «особых сверхсекретных спецприборов», фиксирующих теракт в аэропорту: «…и мы констатируем этот факт,/а дальше – не наше дело». И мы, вместе с приборами, можем лишь «констатировать этот факт». Эта черта поэзии Щербакова неразрывно связана с другой, и ею может объясняться: это кинематографичность. Не случайна в его поэзии кинематографическая лексика и даже две песни: «Кинематограф 1» и «Кинематограф 2». Если в «первом» Щербаков выстраивает повествование подобно съёмкам «с финальных сцен», то «второй» будто представляет собой режиссерский сценарий с указаниями оператору и композитору: «Крупный план, ряды немеют, в музыке само собой diminuendo./Шутка ли, живой кумир, ещё-ещё не мёртв, уже-уже легенда./Нечто в нём не то от лорда Байрона, не то от короля Георга./Школьница - ряду в седьмом, похожая на птицу - бьётся от восторга»^[66]. А камера (даже субъективная) всё-таки отстранена от происходящего.

 Если говорить о музыке, то в напечатанном виде стихи Щербакова теряют кроме мелодии и голоса ещё одну вещь: один из самых частых приёмов Щербакова в музыке – смена тональности, которая происходит в песне порой в каждом куплете. Таким образом, при использовании одной и той же мелодии происходит нагнетание и развитие. Но в последнее время он всё реже использует этот приём, ещё больше отстраняясь от собственных произведений.

  В его поздних вещах (которые он пишет всё дольше, по его словам, часто годами) эти черты развиваются, углубляются, делаются тоньше. Так что можно сказать, что плоть поэзии Щербакова (не говоря о мелодии, которая играет значительную роль) – это язык и частности, собственно жизнь, без последствий, итогов и выводов, ценная сама по себе в каждое мгновение и в каждой детали, за чем порой открывается что-то иное, более высокое".