"Чужая музыка и не только". Тексты.

[tata-akivis.livejournal.com]

Тексты песен у меня не получается читать просто как стихи, сами песни неизбежно звучат внутри. Но при этом обнаруживаются вещи, которые вроде бы и слышались, но не воспринимались с такой остротой на слух.

Тексты выглядят мастерски, просто-таки виртуозно сделанными и очень тщательно структурированными.
Помимо фирменных аллитераций (их мы уже обсуждали), очень много столь же фирменных внутренних рифм и созвучий. В рифмах часто участвуют по несколько слов разом, из-за чего стих буквально резонирует.
В этой связи мне захотелось сделать из некоторых текстов раскраски, а то что-то их давно не было.
Получилось вот что.

НЕ СКИФЫ

Как предок наш раздражал когда-то в долине пашущих на волах —
так те же мы чужаки «нон грата» меж ныне пляшущих на балах.

Не в пору нам чехарда и жмурки, какие всюду сейчас в ходу.
Все наши па — поперёк мазурки. Сельджуки-турки у нас в роду.

С древнейших лет на полях и недрах соседей к миру склонял сельджук.
Но как нарочно всегда лишь недруг сновал вокруг, а никак не друг.

Жестоки были его набеги. Лишал он почвы, лишал воды,
стараясь наши к нулю навеки свести труды и стереть следы.

Казнил он зодчих, секреты знавших. Сады секирой суровой сёк.
Богов он глиняных рушил наших, в муку толок — и по новой пёк.

В изгнанье шли мы, не чуя брода, на круглом шаре ища угла.
И всюду нас стерегла невзгода, вода душила и почва жгла.

В песках и топи, в чаду и всхлипе, под хохот выпи — ха-ха! хэ-хэ! —
кончались мы от свербящей сыпи на Миссисипи и Хуанхэ.

От града с неба, от яда в снеди, от пули встречной и боковой...
Но всякий раз не от страха смерти, а лишь от смерти как таковой.

И недруг росчерком зря весёлым чертил на описи принял-сдал.
Урон смотрелся весьма весомым, но с тем, искомым, не совпадал.

Проткнув асфальт или прутья клетки, на свет опять вызревал сельджук,
в любой толпе различим без метки: какие предки, таков и внук.

Сбивался счётчик со всех настроек, однако сызнова вёл отстрел —
чтоб долго после студент-историк, сверяя цифры, в архиве прел.

Беги, школяр, от бумажной скуки. Забудь науки, ступай в холмы —
где, к небесам воздевая руки, поют сельджуки свои псалмы.

Возможно, чем-то иным ты станешь, когда на выстрел подкравшись к ним,
из них кого-то убьёшь и ранишь. Но ты не станешь из них одним.

Ещё интереснее структура песни "Конспект", на тройные рифмы в которой уже обращали внимание.

КОНСПЕКТ

Тщетны были кровь и обида войн и оплеух.
Чем ты ни лечи индивида — он неисправим.
Никак, отродясь и до веку, не признает он вслух,
что враг человек человеку, а не побратим.

Вот он, имярек безымянный, мирный фарисей.
Врёт он, что отменно гуманный норов у него.
Ни в долг, ни по службе ему ты доверяться не смей.
Он волк, и клыки его люты все до одного.

Клеит корпус он «кадиллаку» или «москвичу».
Греет на обед кулебяку, либо чебурек.
Открыт, безоружен, умерен, даже кроток, но — чу! —
хитрит, лепеча, что не зверь он, ибо человек.

Счётом не учтешь и речами выразишь не в тон —
что там в человечьем ночами вертится уме.
О чём говорит Заратустра с ним, пока лежит он
ничком — и глаза его тускло светятся во тьме.

Рядом — рода женского особь, тише тишины.
Спрятан в золотистую россыпь ангельский овал.
Как шёлк её нежная кожа, радостны её сны.
Но волк и она, она тоже, а не идеал.

О, жмых! Глинозём, обыватель... вечный середняк.
Ложных аксиом обожатель, здравых оппонент.
Лассо имяреку на ворот или наградной знак,
а всё печенег он и ворог, даже если нет.

Битва за сарай и колодец кончилась врасплох.
«Три-два!» — объявил полководец, — «живо по домам!»
И полк ноги в руки и к дому, любо, братцы, эх! ох!..
Но волк рядовой рядовому, как и атаман.

Схему мы наметили с вами, юные друзья.
Тему доработайте сами до наоборот.
И, сняв оговор с имярека, укажите — в чём я
неправ. А теперь дискотека. Новый всё же год.


И ещё раскраска, одной из самых любимых моих песен, "Песни о неведенье".
Она далась мне труднее прочих, наверняка я что-нибудь пропустила, не судите строго. Созвучия здесь многослойны, одно и то же слово может участвовать в нескольких перекрёстных рифмах и аллитерациях. Пронизывающие весь текст звуки "е" и "л" создают удивительное ощущение текучей воды и текучего времени.

ПЕСНЬ О НЕВЕДЕНЬЕ

На тринадцатый день календарь стушевался, и время повисло отвесно.
Жили в нём и не ведали мы — 
ни о том, сколько нам до отъезда, ни о том, доживём ли...

И когда от неведенья мне и тебе
почему-либо делалось не по себе —
до заката пустую покинув гостиницу, шли мы в деревню.
Словно снеди и вправду хотели простой
(что осталась ещё от недели Страстной),
то есть местной еды. Впрочем, столь же безрадостной, сколь и густой.

И природа цвела, и на пасеке ульи гудели, как струны в рояли.
А в воде, вдоль которой мы шли, 
неподвижные рыбы стояли, шевеля только ртами...

Но иною казалась еда, чем ждалась,
и над заводью заросль кололась и жглась,
и не пресной от берега веяло мелью, но далью и солью.
Намечалось начало всего, что затем.
И душа совпадала с немыслимо чем.
И мерещилось ей, будто небо рыдало над этим над всем.

Ничего-то оно не рыдало, скорей хохотало оно и глумилось,
да не вслух, не для нас, высоко. 
А Неведенье сладко дымилось — как река, то есть рядом. 

И, случись нам скатиться в Неведенье то,
чтобы там воплотиться немыслимо в что,
ничего-то с собою не взяли мы — кроме бы этих каникул,
чей напев был неладен и голос — хоть брось,
где не всё то цвело, что кололось и жглось,
где ничто не умело как следует сбыться. И вот — не сбылось...

Где и выжили мы бы едва ли, но где
неподвижные рыбы стояли в воде —
как во сне, обнимающем вечность, но длящемся меньше секунды;
где душа лишь себя не боялась одной —
и надменное небо смеялось над мной,
но грозой не лилось и глазам не являлось. Плыло стороной.

Спасибо тем, кто дочитал до конца.