Щербаков и Гротендик

[certus.livejournal.com]

Михаил Щербаков, «Что нам земной туман...»:

<...>

В тысячном шествии с ямбами нараспев
каждому важен лишь скудный его посев
и жадный делёж урожая.

<...>

Разве что вот кого не отпущу во мрак:
несколько особей, смогших прожить не так,
как свора велит или стая.
Вместо бесчисленных символов и знамён
несколько ясных лиц и золотых имён,
однако графа непустая.

С нею легко на край и нипочём испуг.
Просто ещё один шаг и опять вокруг,
почти как теперь, мастерская.
Только стремянок нет, убран побочный хлам,
впору подобран свет мраморам и холстам
и льётся волной, не моргая.

Всякий, придя туда, больше не ученик,
новой нелепости он там не учинит
ошибкой резца, дрожью кисти.
Чистому замыслу следовать он горазд,
ибо, единожды сбросив земной балласт,
боязни лишён и корысти.

Александр Гротендик, один из крупнейших математиков XX века, «Урожаи и посевы» [sic!]:

На страницах «Урожаев и посевов» я намеревался обсудить оба аспекта — импульс к познанию и страх вместе с этими пилюлями тщеславия. Думаю, что «понимаю», или, по крайней мере, знаю этот импульс и его природу. <...> Но что до страха и тщеславия, и тех коварных помех творчеству, которые ими чинятся, я знаю, наверное, что далек от проникновения в суть их великой загадки. И не ведаю, посчастливится ли мне заглянуть в её тайные глубины за те годы, что осталось прожить...

Я и не подозревал о существовании этого страха, который уже вовсю свирепствовал внутри математического мира (да и в других научных кругах) <...>. За тот же срок в годы, проведенные мною в счастливом неведении, я успел вступить в роль «важного лица», поднявшись высоко в математической иерархии. И, сам того не подозревая, я стал узником своей роли. <...> И лишь когда я вышел из этой роли, окружавший меня страх вдруг испарился, по крайней мере отчасти. И тогда языки, годами немевшие в моем присутствии, неожиданно почувствовали себя куда свободнее. Речи, которые я услышал тогда, свидетельствовали не только о страхе. Из них я узнал о презрении. Прежде всего, о презрении «высокопоставленных» математиков по отношению к простым смертным, о презрении, вызывавшем и поощрявшем страх.

Внимание приходит само собой, рождаясь от настоящей страсти к познанию, и никогда — от честолюбивых устремлений, от жажды наград. Это внимание иногда называют «строгостью». Но тогда это строгость внутренняя, чуждая каким бы то ни было канонам, принятым в данный момент в рамках данной дисциплины. <...> Если мне и удалось передать ученикам нечто более ценное, чем знание математического языка и приёмов нашего ремесла, то это именно требовательность к себе.

Есть ещё много мест, где параллели кажутся «не намеренными, но, безусловно, и не случайными» (c).

Comments

[a-markevich.livejournal.com]

Спасибо, очень интересно.

Параллели тут неслучайные потому что

1. Поэзия, как и наука, это способ познания себя и мира.

2. В поэзии (и искусстве вообще), как и в науке, принципиальное значение имеет только новый результат.

3. Все мы люди, все человеки, ну и МЩ целовеческое тоже не чуждо, даже если у него сердце справа, зелёня кровь и голова на винтах.

Впрочем, мне кажется, от страхов и тщеславия он избавился давно, а знания приёмов ремесла и требовательности к себе ему не занимать.