m_sch | Тексты новых песен

joe-chasmtons.livejournal.com posting in

1. Почти четырнадцать, а мир всё неродной.
Всё та же оторопь, должно быть, я агностик.
Хочу, чтоб истина одна сияла предо мной,
но их то две, то ни одной, то сразу гроздь их.

Иду сегодня я в райком, не то в горком.
У них там истина всегда сияет ясно.
И если я не объявлю, что с нею незнаком,
они железным наградят меня значком
единогласно.

Мою фамилию включат они в учёт,
и раз уж я не объявлю, что я агностик,
они мне грамоту вручат
и скажут: «На-ка вот.
Теперь ты тот, кому почёт,
повесь на гвоздик».

Я всё приму, значок надену, не сниму.
Навеки, детство, ты прошло, прошелестело.
Цыплёнок тоже хочет жить, забудь мешать ему.
К тому же, собственно, кому какое дело.

Большого моря малый плеск не исказит,
такие точно же значки полшколы носит,
никто на грамоту мою и ока не скосит,
однако я повешу, пусть пока висит,
еды не просит.

Иду сегодня я в горком, иду пешком.
И через двор, и через парк, и через мостик.
Обвернут я воротником, задёрнут козырьком
и сзади хлястик узелком
как, вроде, хвостик.

2. Чтоб я так жил. Письменность ни к чему,
корифеи слога сплошь самозванцы.
Шекспир мираж. Пушкин негр.
С пеленок буквы вели меня,
хотя и прямо, но мимо.

Мама, отучи ребенка плакать,
ударяясь о дорогу,
а потом уже, конечно, покупай велосипед
на именины в сорок лет.

Во сне всю ночь видел деньги.
Протёр глаза, глянул, нету.
Опять под музыку спал не ту.
Поосторожней. Не мальчик.

Мама, научи ребенка плавать
или, что ли, не дышать, когда не надо,
а потом уже расстёгивай карман
и покупай катамаран.

В саду черешня, в роду родня.
Космос в придачу к метрике
от забора и вот дотуда.
Того желали вы или как,
вас, дорогие дети, никто не спросит
ни до, ни позже.
Не любишь двигаться, не люби.
Ложись и думай. Не лягу.

Что бы я ни выдумал,
чего бы ни надумал я,
а денег не прибудет у меня,
определенно, никогда,
а вот убудет, это да.

Всё зло от музыки, всё она.
Знал бы, что в ней отрава,
давно оглох бы на оба уха.
Порой, задумавшись, подпоёшь.
После сидишь неделю,
полощешь горло, обняв черешню.
На днях игрушечный взял пугач,
приставил к сердцу и щелкнул,
мимо.

Мама, ты как хочешь,
а ребенка не научишь ты летать,
бери последнее со счета
и как хочешь поступай,
но самолёт не покупай.

3. Оно не то чтоб Цыбин был с двойным, натура, дном,
когда в натуре бездна, речи нет об дне двойном,
не нужно для величья ни котурнов, ни двуличья,
иного хоть во мрамор посели, он так и будет гном,
а Цыбин, с малолетства не терпевший мотовства,
жил в сером новострое, даром слава, что Москва,
но если кто меж смертных понимал в деньгах несметных
и кто, вложив червонец, наживал не два, но двадцать два,
то Цыбин был.

Во вздорный рынок чёрный он внедрил стандарт и сорт,
и там, где кособочился кустарный натюрморт,
возникло что-то с чем-то в духе фресок чинквеченто,
не зря бродили слухи по Москве, что Цыбин в чём-то чёрт,
не зря вошли в легенду келья та и тот планшет,
где формулу чертя и конструируя сюжет,
в одном лице Кулибин и Хичкок, магистр Цыбин,
влиял на экспорт нефти, на бюджет страны и свой бюджет,
но зря потом в суде к нему под видом интервью
пристал какой-то деятель, похожий на змею:
«Могли б, мол, душу бесу вы продать из интересу?».
И Цыбин грандиозно пошутил: «Смотря почём и чью».
Ах, Цыбин, я не рядом был, но кабы рядом был,
я разом бы с нахала сбил его гражданский пыл,
не тратя слов, ему бы выбил я глаза и зубы,
особо если выпил бы, но Цыбин отродясь не пил
и в шутку свел.

Держа надзор за всеми от акул до прилипал,
он в каждом, даже в том, кто оступился или пал,
провидел звеньевого сферы сбыта теневого,
иные хоть во сне слепцы, а Цыба никогда не спал,
и мы, вообразив, что соответственно умны,
с готовностью на то употребили бы умы,
чтоб, скажем, город Рыбинск переделать в город Цыбинск,
но весь масштаб вождя нам было не дано постичь, увы, увы.
В безвременье глухом, где честь и совесть набекрень,
мы помнили, что Цыбин это камень и кремень,
но в нём искали друга мы, когда свистела вьюга,
однако устремлялись не к нему, когда цвела сирень.
А в нём, когда она цвела и пели соловьи,
рождался композитор типа Цезаря Кюи,
и ночью в келье тёмной ре минор клубился томный,
вибрировали септимы и слышалось «Фюи, фюи».
То Цыбин был.

И плыл ноктюрн в Женеву в спецвагоне из брони,
зелёные огни не предвещали западни,
из скважины качали нефть, и шахты не скучали,
казна чесала голову, а гений колдовал в тени,
не то чтоб неуклюж, невзрачен или там недюж,
он как-то не ровнялся тем, кто взрачен и уклюж,
был высшего пошиба человек-оркестр Цыба,
такому не конвой бы, а «Спасибо» лишь, да поздно уж,
сочли в суде, что доля, надлежавшая казне,
не просто утрясалась в промежуточном звене,
но грубо нарезалась вкривь и вкось, как оказалось,
а верно или дурно суд судил, о том судить не мне.
Аккордно или сдельно правоведы-храбрецы
явили образцы проникновенной хрипотцы,
но демон шахт и скважин был всемернейше посажен,
за то, за что никто бы на себя вины не взял, а Цы,
а Цыбин взял.

И нынче, если родич поселково-хуторской,
решает на каникулах развлечь себя Москвой,
я в центре культпоходом не кружу с животноводом,
ему служу я гидом, но вожу не по Тверской-Ямской,
выгуливаю я его по цыбинским местам,
Калужская-Беляево-Коньково-Тёплый стан,
где мнится временами, будто Цыбин снова с нами,
и губы прямо сами шепчут: «Цыбин, ты в архив не сдан,
ты компас наш земной, а также посох и праща,
ты знаешь, как отчизну обустроить сообща.
Откликнись, невидимка!» Но асфальтовая дымка
молчит, за нашу косность нам отмщая, мстя и даже мща.
Конечно, мща.

В mp3 они лежат здесь. Качество хромает.