Chinatown, זשיטאָמיר, Όλυμπος

[riftsh.livejournal.com]

Оживленная дискуссия о Chinatown'e с отголосками во многих журналах (ссылки здесь и здесь) пришлась на разгар сезона отпусков, поэтому я не смог поучаствовать вовремя и решил ответить сейчас, ночью. Уважаемый rezoner, спровоцировавший весь шум, заметил, что "про эту песню надо писать статью на 24 страницы". Я рискну предположить, что можно написать и на 120, и, даже, на 240 страниц, но делать этого тоже не буду, а просто попытаюсь ответить на некоторые заданные в разных местах дискуссии интересные вопросы.

Во-первых, следует отметить, что описанная в тексте лавка - это не независимое предприятие, а часть транснациональной торговой сети, с более или менее единым ассортиментом и правилами обслуживания покупателей. Головной магазин сети находится в Англии:

Комната, по которой он не спеша пробирался, представляла собой одно из тех хранилищ всяческого любопытного и редкостного добра, какие еще во множестве таятся по темным закоулкам Лондона, ревниво и недоверчиво скрывая свои пыльные сокровища от посторонних глаз. Здесь были рыцарские доспехи, маячившие в темноте, словно одетые в латы привидения; причудливые резные изделия, попавшие сюда из монастырей; ржавое оружие всех видов; уродцы - фарфоровые, деревянные, слоновой кости, чугунного литья; гобелены и мебель таких странных узоров и линий, какие можно придумать только во сне. (Ч. Диккенс, Лавка древностей, пер. И. Волжиной)

Внимательный читатель не может не заметить в этом абзаце многоуровневых асиндетонов, один из которых, "фарфоровые, деревянные, слоновой кости, чугунного литья" перекочевал в чайнатаунские "из фаянса, воска, камня, кожи" практически не изменившись. Г. Хазагеров в "О поэтике Михаила Щербакова" подчеркивает обилие асиндетонов в Chinatown'e, но совершенно упускает из вида, что бессоюзное перечисление материалов и артефактов является важной частью архетипа описания антикварной лавки. Приведу еще два подтверждающих это примера:

К этим и в самом деле благородным торговлям, открытым допоздна, меня всегда горячо и неудержимо тянуло. Тускло освещенные темные и торжественные помещения пахли глубоким запахом красок, благовоний, лака, ароматом неведомых стран и редкостных тканей. Тут можно было найти бенгальские огни, волшебные шкатулки, марки давно не существующих стран, китайские переводные картинки, индиго, малабарскую канифоль, живых саламандр и василисков, яйца экзотических насекомых, попугаев, туканов, корень Мандрагоры, нюрнбергские механизмы, гомункулов в цветочных горшках, микроскопы, подзорные трубы и, конечно же, редкие и особенные книжки - старинные фолианты с превосходными гравюрами и преудивительными историями. (Б. Шульц, Коричные лавки, пер. А. Эппеля)

и

Вот так и Джона теперь безотчетно тянуло к витринам антикварных лавок, когда он выходил прогуляться, просто потому, что ему виделось нечто, напоминающее кусок зеленого стекла: все что угодно, любой предмет, более или менее круглый и, возможно, с глубоко запрятанным мерцающим огоньком - фарфор, стекло, янтарь, гранит, мрамор, даже гладкое овальное яйцо доисторической птицы. (В. Вульф, Реальные предметы, пер. Д. Аграчева)

Но самая близкородственная нашей лавке торговая точка находится на базаре в Житомире. Как и в других местах, здесь можно увидеть золоченые туфли и корабельные канаты, старинный компас и чучело орла, охотничий винчестер с выгравированной датой "1810" и сломанную кастрюлю ... Эта лавка - как коробочка любознательного и важного мальчика, из которого выйдет профессор ботаники. В этой лавке есть и пуговицы и мертвая бабочка. Маленького хозяина ее зовут Гедали. Несмотря на то, что вместо асиндетона в этом тексте со сходными целями используется полисиндетон, присмотревшись, невозможно не увидеть поразительные совпадения:

Старый Гедали расхаживает вокруг своих сокровищ в		Он по лавке в ритме как бы танца ходит иностранными стопами,
розовой пустоте вечера - маленький хозяин в дымчатых очках		временами в сумрак заоконный смотрит иностранными очами
Он потирает белые ручки, он щиплет сивую бороденку и, склонив голову, слушает невидимые голоса, слетевшиеся к нему.		что-то сочиняет, напевает, морщит бровь и шевелит губами.
Он вьется в лабиринте из глобусов, черепов и мертвых цветов		роется руками иностранца в торбах с черепками, с черепами
помахивает пестрой метелкой из петушиных перьев и сдувает пыль с умерших цветов		Чужеземец бронзу трёт бархоткой, щупает шандалы, жирандоли

Это еще не все. Ключевой диалог в лавке Гедали структурно и семантически полностью совпадает с сочинением чужеземца в чайнатаунской лавке:

И я хочу Интернационала добрых людей, я хочу, чтобы каждую душу взяли на учет и дали бы ей паек по первой категории. Вот, душа, кушай, пожалуйста, имей от жизни свое удовольствие. Интернационал, пане товарищ, это вы не знаете, с чем его кушают...		что-то декламирует о чаре с птичьим молоком
- Его кушают с порохом, - ответил я старику, - и приправляют лучшей кровью...		иль царской водкой
И вот она взошла на свое кресло из синей тьмы, юная суббота. - Гедали, - говорю я, - сегодня пятница и уже настал вечер. Где можно достать еврейский коржик, еврейский стакан чаю и немножко этого отставного бога в стакане чаю?..		либо просто о горячем чае

Что ж, чай - он и в Чайнатауне чай.

Кроме этого, также как чужеземца канал антикварной лавки приводит "ближе к детству, к школе, что ли", посетитель житомирской лавки возвращается во времена, когда "дед поглаживал желтой бородой томы Ибн-Эзра. Старуха в кружевной наколке ворожила узловатыми пальцами над субботней свечой и сладко рыдала. Детское сердце раскачивалось в эти вечера, как кораблик на заколдованных волнах..."

Но кто же этот чужеземец в чайнатаунской лавке? С одной стороны, очевидно, что он, как и конармеец Лютов в Житомире, - сочинитель. Мы узнаем, что он

Сочинив, немедля забывает
всё, но, хоть и знает, что забудет,
записать не хочет, хоть и знает
сам, что первый после рад не будет.

Эти строки, позволяют легко идентифицировать его с давним лирическим героем автора песни Chinatown, который еще подростком жаловался:

Вот, думаю, приду, и запишу,
а после прихожу - и забываю.
("Я слишком долго песен не писал...", 1979)

Повзрослев, этот же лирический герой видит детство сквозь призму сувениров и безделиц, как будто лежащих на полках антикварной лавки:

В пробелах память, но сквозь пробелы
нет-нет и выглянут, еле целы,
невесть откуда стрелы в чехле и лук,
медвежий клык (сувенир с Камчатки),
состав какой-то взрывной взрывчатки...
("После детства", 2000)

Однако, могут возразить мне, с другой стороны, есть признаки того, что в лавке чужеземец ведет себя не как покупатель, а как хозяин. Мудрый и знающий талмуд Гедали ответил бы спорщикам: "И ты прав, и ты прав." Этот чужеземец, забредший ("вросший") в лавку поэт, и хозяин лавки - слившиеся в единое целое отражения друг друга. Так же, как и сам чужеземец Гедали - alter ego Лютова, чужеземца среди казаков, пошедшего с ними строить "несбыточный Интернационал", о котором мечтает Гедали.

Но что же, кроме любви к древностям, связывает поэта и торговца? Подсказка содержится в важной строке "бодрых усыпляет, сонных будит". Как известно, уникальной способностью усыплять бодрых и будить спящих обладает Меркурий (в девичестве Гермес), не чуждый поэзии покровитель путешественников и коммерсантов. Гермес не только усыпляет и будит, он еще и сопровождает души умерших через реку Стикс в царство Аид, и, именно поэтому, наш герой оказывается "ближе к водам Стикса, чем канала". Работает Гермес с помощью кадуцея - жезла с двумя змеями. А где же Гермес взял кадуцей? Получил от Аполлона, покровителя все знают чего, за то, что подарил Аполлону лиру, которую изобрел в раннем детстве (кстати, кроме лиры, Гермес изобрел еще и свирель, флейту и алфавит - источник мелких и заглавных букв). С тех самых пор все длится и длится это повествованье о единстве и борьбе продавца и поэта, снова и снова простая, мелкая буква превращается в средство для выплаты и для траты, добавляя все новые слои к древнему манускрипту.

Как и было обещано, я не буду заполнять все 240 страниц, но еще попытаюсь предвосхитить вопросы недоверчивых. Некоторые скептики могут спросить: "А почему Гедали со своих древностей всего лишь сдувает пыль, а чужеземец в Чайнатауне их трет бархоткой?" Ответ содержится в другом замечательном тексте на тему древних безделиц, олимпийских небожителей, детских воспоминаний и вечной поэзии:

Так
Нашедший подкову
Сдувает с нее пыль
И растирает ее шерстью, пока она не заблестит.

Другие скептики скажут: "Хорошо, Гермес с флейтой на Стиксе, понятно. Но откуда появился ангел с трубой?" Ангел с трубой - это не кто иной, как архангел Михаил, ближневосточный коллега Гермеса, сопровождающий души (не все, а только праведников) и помогающий им открыть врата небесного Иерусалима. Архангел Михаил привлечен к делу не случайно, ведь

Трижды блажен, кто введет в песнь имя;
Украшенная названьем песнь
Дольше живет среди других -
Она отмечена среди подруг повязкой на лбу,
Исцеляющей от беспамятства.

Для чужака, утратившего прозванье, это может оказаться главным лекарством.


p.s. У Щербакова есть несколько "программных" произведений, в которых он излагает свои взгляды на язык и литературу. Но на мой взгляд нигде это не сделано так мастерски и так откровенно, как в Chinatown'e. Для иллюстрации своего утверждения приведу одну цитату из замечательной книги Б.М.Гаспарова "Язык. Память. Образ", в которой автор резюмирует основные положения теорий Р.Барта и Ж.Деррида:

понятие “письма” изображает языковую деятельность как непрерывный процесс, не знающий ни начала, ни конца, ни дискретных фаз и состояний; каждое новое высказывание “пишется”, как палимпсест, поверх предыдущих высказываний. Не существует и никогда не существовало — ни в качестве доисторической исходной точки, ни в качестве теоретического идеала — некоего “чистого” состояния, которое не было бы уже палимпсестом.