РАССЕКУ ПОДКЛАДКУ ПО СТИШКУ

[i-shmael.livejournal.com]

Наконец-то до меня доехал весь диск "Если". Впервые послушал песни, которых не было на "том, концертном". Очень всё же приятно послушать без спотыканий.

Смеш(ан)ное впечатление от известных песен из-за новой аранжировки. "Сверчки-кузнечики" с басами и новой размеренностью зазвучали трагически и душераздирающе - но жалко пауз ужасно. "Марсианка" и "Москва-Сухуми" впервые прослушались как осмысленные песни и понравились.

Из вновь услышанных песен "Белый берег", несмотря на то что он про Шв. (Франция за озером видна чуть не из окна), не впечатлил совсем, "Интермедия" и есть интермедия; "Тема полёта" стилизована до предела; "Лондон" показался просто ужасным и по форме (непесенный размер, светел, разноцветен и т.п.), и по содержанию (поверхностно и не совпадает с собственными ощущениями), а понравился только "Немо". Буду слушать дальше.

И ещё одна забавная вещь. В "Застольной" услышал римские мотивы - в большей, чем у очевидно референтного Пушкина, мере. За "анчоусами и брусникой" со штофами и младым трепетом -

Вздорной молвы ли нам не перенесть?
Дерзкой ли смуты племён одичалых?

Comments

[(Anonymous)]

Щербаков, «Интермедия-5» («Маросейка»)

Самая мрачная (отвратная физиологически, въедающаяся) вещь с диска «Если». Объясню почему.
В начале Щербаков отмечает, что, сидя «на московской Маросейке», читал: «Что читал – не помню, Бёрнса? Хармса? не помню что». Естественно, прекрасно он помнит, потому что ничего, кроме Хармса, читать он попросту не мог, о чём говорит весь контекст песни, к которому элегический Бёрнс не может иметь никакого отношения – взят для рифмы и лишь выделяет несомненность Хармса. Это подтверждает Щербаков вторым упоминанием в финале: «Я же вновь уткнулся в Хармса» – где он уже, не кокетничая («не помню») отмечает бытовую деталь – книгу, которую читает. А «не помнит» он затем, что Хармс полностью въедается в плоть (костлявую, невкусную, как купленные куры) песни. Само его сморкающееся имя аллитерируется в тексте: «хамство», «хлам», «кошмар», «смех и грех», кошачье «мур» и т.д. Тогда становится понятна первая строка песни, которая может показаться автореминисценцией песни «Хотите, верьте…», где автор так же перечисляет количество мест, где что-то не произошло (бы), но на самом деле всё глубже: «не на Мойке в Петрограде» может быть только отсылкой к Хармсу, ведь если иначе Щербаков мог бы сказать либо «в Ленинграде» (его молодость), либо «в Петербурге» (ему современность), но в «Петрограде» он точно никак не мог быть, не будучи Хармсом, который именно там жил. Соответственно, «не в архиве при лампаде» тоже косвенно отсылает ко временам «Петрограда» – где и когда ещё существуют такие огромные архивы, так плохо освещённые? – возможно, связь с какой-то реальной биографической деталью Хармса? То есть, он подчёркивает это, чтобы локализовать себя (в пределах песни) как Хармса сугубо московского, в противовес Хармсу петербургскому.
Кстати, в связи с этим – о мотиве песни, звучащем предательски-легкомысленно как милая московская песенка. Таким образом усыпляется бдительность слушателя, которого насторожил бы проработанный депрессивный саундтрек (вершина которого – в «Ночном дозоре»); здесь же депрессивный текст оттеняется легкомыслием мотивчика (тоже, кстати близкого к «московской песенке» «Хотите, верьте…»).
Дама с курами – явный потомок хармсовских старух – и тех, которые вываливающиеся, и особенно из одноименной повести. «Из одних суставов» – неприкрытая автореминисценция, отсылающая к песне «Суставы», но там суставы – с ярко выраженной сексуальной коннотацией , здесь же – разве в контексте извращения почти некрофильского (NB! Характеристика дамы ведь явно распространяется и на мёртвых кур :) В песне полно трупов: облезлые куры, дама – старуха с того света и, конечно, сам безмолвный (мало: непошевелившийся!) герой, как инкарнация потустороннего Хармса. Единственный умирающий – город, Москва. У Хармса, мы помним, старуха самопроизвольно появляется и исчезает в галлюцинации. И поскольку Щербаков так правдоподобно описывает размытую марь и муть июньского дня : «А кругом, гудя и воя, город каменный от зноя млел» (без просвета авторского заглаживания смыкая юродивое причитание дамы со свинцовым воем города), и так его «дама (часа) пик» вписывается в Хармса и в московскую жару, что возникает вопрос: «была ли дама?», или она, как и хармсовская старуха, вышла из читаемой книги, как воплощение солнечного удара? А тех «ста строчек», которые прочёл герой (всего ничего) вполне достаточно, чтобы впасть в сон (потерять сознание) от жары и книги – два кота же рядом с ним спали – и он уснул. А также «Старуха» Хармса и «Маросейка» Щербакова объединяются единым упомянутым в песне жанром: Кошмар. Поэтому нехорошая песня, так как по опыту (своему и некоторых знакомых) скажу: «Старуху» Хармса понимают в очень нехорошей ситуации.

[i-shmael.livejournal.com]

спасибо за отличное толкование!

[(Anonymous)]

И вот еще аргумент в пользу этого толкования:
ведь в Deja он уже побывал Пушкиным! :)

[i-shmael.livejournal.com]

I chto - bol'she odnogo raza nel'zya? :-)

[(Anonymous)]

Ах,господа, Щербаков будет, когда не будет Вас!

[i-shmael.livejournal.com]

Надеюсь от всей души.