m_sch | Бутафор и хрусталь

БУТАФОР

Где служит, не разглашал. А если спрашивали в упор,
тружусь, говорил, в театре для юных зрителей, бутафор.
Не верил ему никто, а он никого и не уверял.
Вставал и шагал на службу, где, кстати, тоже всё время врал.

На службе и полагалось врать, но он превышал лимит.
На сто рублей нагеройствует, на тысячу сочинит.
Опасностями манкировал, увечьями обрастал.
Придуманными — покуда и в самом деле не схлопотал.

Коснулся-таки интимных чьих-то струн или круглых сумм —
и девять грамм отшибли ему его бутафорский ум.
Как если бы напоказ, для юных зрителей всех времён,
с размаху по голове отметил шельму бог Аполлон.

Сам ли бог его проучил, посланцам ли поручил,
но шельма голову долго лечил, да так и не долечил.
Сильно сдал, ушёл с пониженьем из отдела в отдел.
Наконец — отовсюду вычеркнули. Утомил, надоел.

Такого-то октября-ноября... не важно, какого «бря»,
поздравили пострадавшего — и сбросили с корабля.
Но максимум через месяц, приблизительно, минус-плюс,
на среднюю ставку взяли его — действительно в детский тюз.

Уж ладно, не в бутафоры, хоть в помощники, гран-мерси.
Обидными не казались ему слова «подай-принеси».
Геройство, понятно, побоку. И заработки не те.
Но к новой службе он прикипел во всей её полноте.

Особенно полюбил — тайком, когда отзвенят звонки,
пред зеркалом примерять и клеить бороды-парики.
Заимствовал маскировку он на складе и в мастерской.
Сперва кое-как отваживали, потом махнули рукой.

Ну, приклеит, ну, позабудет снять, невеликий стыд.
В метро париком напудренным сограждан развеселит.
В дом родной в седой бороде придёт, откроет, войдёт —
малыши подбегут, обрадуются: Новый год! Новый год!

Все рады, а мне тоскливо, и на душе леденящий след.
Живёшь вот так и не знаешь, где анекдот, а где уже нет.
И дело даже не в заработке, тем паче — не в бороде,
а в том, что вот так живёшь и не знаешь, где... и не знаешь, где.

ХРУСТАЛЬ

Всё ещё праздника ждёшь?
Значит, не взрослый. Хоть и похож.
Значит, как надлежит, вникни и помни впредь.
От появленья на свет —
у населенья праздников нет.
Очень оно спешит — чтобы опять успеть.

Хочет оно создать нечто из ничего.
Но времена опять трудные у него.
Мало ему дано. Многого зуб неймёт.
И потому оно плохо себя ведёт.

С воздуха, из облаков,
аэроснимок будет таков.
Море, не то река. Берег, тире песок.
Около самой волны
вечные дети обречены
выстроить из песка замок, не то чертог.

Не о чем тосковать, выстроил — и владей.
Но времена опять трудные у детей.
С морем у них вражда. Почву они крадут.
И вообще всегда плохо себя ведут.

День убывает за днём.
Небо пылает чёрным огнём.
Еле гудок отпел — тут же другой завыл.
Лишь бы хватило песка.
Хоть на сегодня, лишь бы пока.
Раньше ты так умел. После почти забыл.

Но не забыл того, как по ничьей вине
замок из ничего был обречён волне.
Как завершал прилив свой ритуальный плеск,
а на песке, остыв, таял зеркальный блеск.

Значит, не напрочь отвык.
Всё же не вырос. Хоть и старик.
Строить опять не лень крышу и мезонин.
Лучше ты мимо шагай.
Даже не трогай, не помогай.
Еле закончен день — тут же другой за ним.

Утром нельзя проспать. Надо успеть к шести —
и дотемна опять плохо себя вести.
Знаю — беда, тоска. Осатанел, устал.
Но не топчи песка. Это почти хрусталь.